«Хорошо все-таки было, красиво» — Иван Макарович о двадцати годах жизни на Крайнем Севере

Обычно, слушая рассказы о Крайнем Севере, мы представляем себе непременно полярников: геологов, биологов, участников экспедиций, но не берем во внимание то, что сделали этот край пригодным для жизни не полярники, а в первую очередь рабочие. Специально для HLEB ветеран труда Иван Макарович Малиновский рассказал о том, как более 20 лет строил дома там, где никогда не тает снег

9 мая 1947 года мы с матерью уехали из села Сутара ЕАО, где работали на золотых приисках. Мне было семнадцать лет. Нашли в Хабаровске вербовочный пункт и устроились на обработку рыбы в Анадыре, на Чукотке. Отработали одну путину и решили остаться — повсюду были голод, бедность, куда было уезжать?

Меня распределили на угольную шахту, а потом мы услышали, что в поселке Нагорном (сейчас это часть поселка Беринговский) условия для жизни получше. Я перешел туда в шахту, а потом в стройуправление. Как заработал денег, сразу поехал в отпуск в родное село Белгородской области и женился. В 1957 году ко мне приехала моя жена Катерина, наши дети родились уже на Севере.

Погода

Когда приехал в Анадырь, конечно, поразился погоде — были такие пурги, что ходить невозможно, сдувало. Неосторожных людей могло легко замести насмерть, и старались о таком заранее по радио объявлять, чтобы никто из домов не выходил. Даже работу отменяли. Но заметало очень своеобразно: один дом мог остаться чистым, а другой — по крышу в снегу. Хотя первые этажи часто полностью заваливало. Снег так плотно набивался, что по нему трактор едет — и ничего. Им военные свои холодные казармы утепляли — резали снег кубиками и обкладывали фасад. Одевались мы там соответствующе — надевали валенки, брюки ватные, сверху еще брезентовые, чтоб не продуло, телогрейку и плащ, обязательно брезентовый, с капюшоном.

Быт на севере

Когда я жил в Анадыре, наш поселочек был совсем маленьким, даже двухэтажных домов не было, только деревянные и одноэтажные. Воды не было: ни скважин, ничего. На озере лед долбили, да возили по квартирам, по двадцать пять рублей за нарту [это узкие длинные сани, предназначенные для езды на упряжках из собак — прим. редакции]. Мы его на печке топили. Вот такие условия были.

В Анадыре я завел себе собак. А однажды мне в качестве премиальных дали поросенка. Чушка выросла, опоросилась, и чтобы кормить ее, я договорился брать в военной столовой объедки, но туда было ходить далеко. И я решил — куплю нарту. У меня тогда было уже шесть собак, таких хороших, крепких кобелей. Вожак был здоровый, черный, Уйё звали. Как потащит! Если не успел остальных запрячь, так и уволочет за собой все. Русские нарты редко заводили, ведь собак надо было кормить, это ж не мотоцикл. А вот почти у всех чукчей нарты водились, и собак было много, от четырех до восьми. Ну, восемь — это у самых зажиточных.

В Беринговском, конечно, жить было лучше. Там и скважина была, и дома начали строить из шлакоблоков, двухэтажные, восьмиквартирные. Продукты нам на пароходе привозили в ОРС (отдел рабочего снабжения). Продукты не могли сравниться с остальной Россией, очень хорошие. Много импорта, в основном китайского. Особенно запомнились душистые дольки мандаринов, чищеные и консервированные в банках.

Рыбалка там была отличная. За три километра от поселка две косы, на косе у всех рыбаков домики, своя лодка и причал. Все домики на замки запирали — считалось, что граница рядом. Хотя какая еще граница? Какой там дурак на лодке из Америки приплывет? Но погранцы лодки проверяли. Если номера нет или замка — бу-бу-бу из автомата, только щепки летят. Три, а то и четыре лодки прямо при мне расстреляли.

Летом тундра очень красивая: морошка цветет, зверьки туда-сюда шныряют, евражек на буграх полным-полно. Интересный зверек водился — лемминг. Как-то мы шли с детьми с рыбалки, и они поймали лемминга. Это не особенно сложно — прятаться в тундре некуда. Идут, гладят его, довольные. Принесли домой, а он и не убегает никуда. У жены была рябина черноплодная, она ему насыпала горсточку. Он сидит и жует рядышком, лапками ягодку держит, как обученный. Все лето он у нас жил, я ему даже будочку сделал.

Слева — евражка, справа — лемминг. Источник фото: korostelev.livejournal
Слева — евражка, справа — лемминг. Источник фото: korostelev.livejournal

Яйца арктических птиц

Километрах в десяти от Беринговского был птичий базар — там столько птиц было, ой-ей! В основном кайры, чайки. И обрыв над морем в четыреста метров, сердце еще метров за десять до него замирало. И были ребята, которые знали, как на яйцах этих птиц зарабатывать. Когда начиналась кладка, они даже отпуск брали.

Как это делалось? Мужики плыли на моторной лодке вдоль берега по низу мыса, а оставшиеся сверху спускали им трос в лодку. Трос не меньше восьми миллиметров, стальной, обязательно несвязанный. На один конец седло специальное приваривали, а другой крепили к забитым в землю ломам. Человек садился, пристегивался ремнями, и его спускали потихоньку. На такое далеко не каждый пойдет, поэтому о том, кто полезет, договаривались заранее.

Как-то парень из Москвы сказал, что полезет, так его все на смех подняли. Говорим, что ты, мол, не трепись, обрыва-то еще не видел. А он уперся — пойду и все. Ну начал спускаться, смекнул что к чему быстро по нашим рассказам. Смелый мужик.

У спусков были свои правила. Например, если камни торчащие заметил — сразу сбросить надо, а то если пропустишь, он тебе на голову потом обязательно упадет. Переговаривались стуками: два раза по тросу — спускай, три раза — поднимай. Потому что не слышно ничего было — на обрыве дикий шум и гам от птиц. А чайки могут еще и наброситься. Яйца брали прямо со скалистых полок (кайры гнезда не вьют), двухметровой металлической палкой с сеткой, на манер сачка. Добычу складывали в жестяные банки, в сумке бились.  

Яйца эти необычные: крупные, больше куриных раза в два, красивые — зеленые, синие, с крапинками. Мы себе обычно штук по сто двадцать набирали, да и хорошо. Как доставали яйца, шли к ручью, где в устоявшуюся воду их клали — проверяли на насиженность, всплывут или нет. Хороший промысел был. Те, кто этим зарабатывал, могли по тысяче или две этих яиц набрать и в поселке сдавать. Мы яйца не продавали, собирали только для себя.

Кайры на скале. Истоник фото: rus-arc.ru
Кайры на скале. Истоник фото: rus-arc.ru

Чукчи

Чукчи в основном по своим колхозам да совхозам сидели, нас туда только в командировки посылали им дома строить. Они тогда еще в своих чумах из шкур жили,  а потом вышел указ, что всем надо дома построить. И давай строить — партия сказала надо, значит надо. Делали им двухквартирные и одноквартирные строения из бруса, но качество было никудышное — эти домики насквозь пурга продувала. Все чукчи простыли, они же всегда сидят на полу, чай пьют свой. Вот они матерились, а чумов-то уже не было, разобрали. Уж не знаю, как они там эту проблему с домами решили, я уехал оттуда. Может разобрали, а скорей всего обшили чем-то сверху.

Я был там бригадиром, когда интернат строили, где сотня сопляков должна была жить. А там вместо туалета — выгребные ямы, так положено. И неважно, что половина воспитанников — девочки. Там дует, сюда выдувает — разве ж это дело? Приехала комиссия принимать его, привезли с собой ящик коньяка и колбасы. Ходят и неловко им, сами чувствуют, что дети будут там замерзать. «Да ладно тебе, пошли скорее выпьем», — и когда уже выпили, про все забыли.

Тут бы самим смекнуть, как улучшить, но никто из чукчей сроду строительством не занимался, у них и тяму не хватит ни рейку выстругать, ни паклю подложить. Вообще странные они. Ходили мы к ним в гости. Придем, а им будто все равно — как сидели, так и сидят, на нас и внимания не обращают. Курят в основном или чай пьют, что-то себе под нос разговаривают. В комнате у них ничего и нет, кроме печки. У одного может или двух ковер висел, ими их в колхозе награждали, но они охотнее рыбью шкуру бы прибили.

Чукчи совсем бесхитростные, нет у них понятия «украсть». Они целый день собой комаров кормили, пока рыбу ловили для совхоза, и честно весь улов отдавали. А потом сами же эту рыбу с наценкой в магазине покупали. Нет бы себе немного оставить!

Пока мы строили дома, они даже боялись брать без спросу мусор или щепку на растопку. А после рыбалки они невод сушиться расстелют и уйдут — никто и не подойдет к чужой сетке. Водку они, конечно, любили.

Чукчи часто собрания собирали. Там у них был русский председатель Саша. Если Саша что-то сказал — значит так надо. Вот положено одну бутылку спирта в неделю давать, чукча с этим соглашался — купит ее, спрячет в карман и больше не придет. А русские по сто раз могли еще прибегать.

Как-то раз мы приехали к ним на выходные. Прибегает чукча один, хитрый (у них такие все же встречались), ко мне подходит и говорит: «Записку, записку». Видит, что я в очках, и думает, что начальник. Просит записку в магазин отнести, чтобы ему дали водки. Чукчи слышали, что у русских многие проблемы можно так решать, по записке. А так бывало — я по записке брал то сапоги, то полушубок. Вот и он решил попробовать. Я ему говорю: «Вы ж решили на собрании!» Он мне: «Решили, Саша знает». «Ну а что ж ты пристал?» — говорю. А чукча молчит, застыдился.

В то время у них огромные оленьи стада были, сейчас от них и половины не осталось, говорят. Ходили мы смотреть, как они зимой товарное стадо подгоняют к поселку на забой. Мужики-чукчи кидают ремень метров двадцать, колют оленей и тащат тушу. А рядом женщина сидит, костерок у нее, тут же чукчата сидят на корточках. И вот она начинает разделывать оленя: глаз ему выколет, разрежет и чукчонку своему дает. Он его за щеку закинет и сосет. И второму так же. А третьему нет глаза — он в слезы, так она горло оленье вырежет, чуть над костром подержит и ему дает. Он будет сидеть довольный, хрустеть.

Мы уехали с Севера в 1968 году — детей надо было обучать, да и денег всех не заработаешь. Уехали в Приморский край. Но те годы на Севере я постоянно вспоминаю. Хорошо все-таки было, интересно. И красиво очень.

Рассказ записала внучка Ивана Макаровича Дарья Малиновская. В материале использованы фотографии из семейного архива героя.

Расскажи друзьям:

Нашли ошибку? Выделите фрагмент и отправьте нажатием Ctrl+Enter.

Темы